Ретроград-3

Прошло почти два года после окончания двух войн, коротких и победоносных. На первый план вышли совершенно другие проблемы, связанные с былой отсталостью страны, настроениями в обществе и возросшей активностью левого крыла III и IV Интернационалов. Амбиций и всехпобедизма хватало и в самом послевоенном обществе. А предстояла серьезнейшая схватка с двумя мощнейшими экономиками мира, которые без борьбы ничего не отдадут.
SKU: ISBN 978-5-17-137061-9
250,00 ₽

С отпуском первый отдел расстарался не на шутку. Во-первых, поселили не где-нибудь, а на Сен-Жан-Кап-Ферра, на вилле Ллойда. Правда, не на самой вилле Фиорентина, там шел ремонт после того, как немецкие солдаты превратили ее в казарму, а в небольшом домике возле корта. Места там вполне хватало, даже с излишком. Парк, правда, зарос за годы войны, садовники слегка привели его в порядок. Но, погода баловала, несмотря на то, что на улице декабрь. Температура воды – около 18-20 градусов. Наличие машины позволяло свободно передвигаться по всему побережью и даже съездить в Альпы покататься в Валберге. Не обошлось без прогулок по Promenade des Anglais, в Ницце. Сейчас она выглядит несколько лучше. В то время каменистый пляж заканчивался двухполосным шоссе с четырехметровым бульваром, а знаменитой пешеходной дорожки вдоль моря еще не было. Берег был не укреплен. Многие жители Ниццы выходили на пляж со своими стульчиками, и что-то рассматривали в морской дали, но только в теплую и безветренную погоду.

Некогда, сразу после Крымской войны, сюда в Ниццу прибыла вдовствующая императрица Александра Федоровна со своим внуком великим князем Николаем Александровичем, так и не состоявшимся Николаем II. Она купила у Французской Республики деревушку Вильфранш-Сюр-Мер, расположенную у подножия Римского холма, с удобнейшей бухтой. Правда, с обоих сторон вход в бухту перекрывали четыре стационарных береговых батареи, как на Римском холме, так и на полуострове Ле Семафор. После того, как она поселилась здесь, Ницца обрела популярность среди европейских монархов. За ними потянулись Ротшильды и Ллойды. Ну, а сейчас, и мы, со своими чадами, здесь же здоровье поправляем. Но, второй ее неразумный внук, взял и подарил эту землю русской православной церкви, которая после войны, I-й Мировой, разделилась на две части и спустила эти земли с молотка, некисло погрев себе лапчонки. Рейд Вильфранша был военно-морской базой русского флота до революции. Поэтому наш отдых здесь был «немножко» увязан с тем обстоятельством, что я вел переговоры с местными властями о возобновлении договора об аренде бухты и прилегающих окрестностей под это дело. Тем более, что сама территория Ниццы входила в Советскую зону оккупации, а портовые сооружения и бункербаза были построены Россией и носили название Кронштадт-II. Требовалось решить вопрос с батареями, которые уже начали перевооружать, этим занимались немцы, по их планам здесь должны были стоять 305 мм орудия, подобные их батареям на острове Гернси. Вообще-то, пушки были Обуховского завода, разработанные в Англии на фирме Виккерс для вооружения русских линкоров. Четыре таких орудия немцам достались как трофеи в Бергене, остальные они хотели приобрести у Финляндии, которым правительство Клемансо подарило в 1940-м году 12 орудий бывшего русского линкора «Александр III», четыре из которых до финнов не дошли. Одноорудийные башни и новые снаряды для них разработала фирма Крупп.

Этот линкор, точнее, его команда, не выполнил приказов командующего рабоче-крестьянским флотом и даже самого председателя Совета Народных Комиссаров. Несмотря на получение двух приказов о затоплении корабля, входившего тогда в состав Черноморского флота, команда, состоявшая в основном из выходцев с юга России, где влияние анархистов и различных националистов было большим, приняла решение следовать в Севастополь из Новороссийска и сдаться немцам. Да вот незадача, у немцев началась революция, и они срочно эвакуировались. Но в Севастополе высадились англичане и французы. С английской командой линкор ушел в Турцию, в Мраморное море, затем вернулся поддержать Врангеля, но оказался небоеспособен из-за отсутствия рядового состава, и оказался в Бизерте. Официально был передан СССР еще в 1924-м году, но французы отказывались разрешать ему переход на Родину без признания «царских долгов» за строительство КВЖД, большая часть которой проходила не по территории СССР, а по территории Китая, и доходов с нее СССР не получал, хотя формально она числилась за ним. Следует учитывать и то обстоятельство, что в мире на тот момент существовал избыток крупных кораблей, и продать их было невозможно. Поэтому, не сумев добиться от СССР возвращения займа, французы пустили все корабли Бизертской эскадры СССР на слом. Был разоружен и «Александр III». Во время советско-финской войны качающиеся части орудий линкора были подарены Финляндии. Но дошло до адресата только 8 орудий из 12-ти. Эти восемь стволов только что переданы финнами законным владельцам. По поводу остальных, в данный момент находящихся в составе батареи «Нина» на острове Гернси, принадлежащем Франции, идут словесные баталии с правительством Тореза. Скорее всего, они так и останутся в руках французов. Здесь же в Ницце будут установлены три трехорудийные башни с двух линкоров: «Александра III» и его с «систер-шип» «Екатерины Великой», поднятые из-под воды в Новороссийске ЭПРОНом. Саму «Катю» поднять тогда не сумели, в отличие от «Марии». Не везло «девицам» на Черном море, обе утопились.

 

Что касается моего грядущего назначения на вторую должность в государстве (или первую? смотря с какого конца смотреть…), то ни я, ни Иосиф Виссарионович еще ничего конкретно не решили. Пленума ЦК не было, я своего согласия еще не давал. Отдыхаю, пока. Посоветоваться особо не с кем. Катя у меня замечательная женщина, отличная мать, но она слишком многого не знает. Да и не должна знать. Я прекрасно понимаю, почему именно меня выдвигают на этот пост: все дело в той информации, которую я имею. К тому же, удачно проведенные две войны неплохо пополнили бюджет Союза. Ведь нам в ходе подготовки к войне не пришлось полностью менять парк вооружения в авиации, танковых войсках и на флоте. Обошлись минимальной модернизацией «старых» самолетов, выпущенных в середине 30-х, и серийно выпускавшихся до конца 40-го года. Фактически, только сейчас, после войны мы приступили полной модернизации своей армии и флота, имея запас прочности и времени. Планово, не торопясь, осваиваем новую технику, одновременно сокращая количественный состав войск.

Тут хуже другое! Я ведь хорошо помню этих «любителей Хамона», их слишком много и война их не выявила. Тот же Власов совсем недавно отправлен на пенсию, причем бил себя кулаками в грудь и говорил, что здоровье позволяет ему служить и служить. Пришлось Бурденко уговорить его заняться собственным здоровьем и лечением близорукости. Ему ж не скажешь о том, что мы знаем, что он представляет из себя на самом деле. И таких людей довольно много. Сталин, кстати, весьма плотно занялся КП(б)У и их связями с ОУН. Идет серьезная чистка украинских партийных рядов. Поднимается вопрос и о возвращении правобережной и приморской части Украины в состав РСФСР, именно промышленно развитых областей. Но, до съезда партии полностью решить эти вопросы не удастся. А там будет бой, причем очень серьезный. Сталин готовит изменения к программе коммунистической партии. Пока ни с кем этим не делился, но постоянно в прессе об этом упоминается, что мы вступили в новый этап строительства социализма в СССР. Так что подготовка идет. Должность, на которую меня «сватают», сейчас занимает сам Сталин. До этого 11 лет правительство возглавлял Молотов. С момента создания ГКО, а это случилось практически сразу же после моего появления здесь, эту должность «ликвидировали», так как Председатель ГКО одновременно являлся Председателем Совета Народных Комиссаров СССР. Кстати, они, пока, называются по-старому. Указа еще не было, но мою будущую должность поименовали как Председатель Совета Министров. То есть это изменение тоже готовится. Так что Сталин надеется, что мне удастся также легко найти выход из создавшегося положения: с одной стороны, форсировать изменения в экономике и не допустить разбазаривания накопленных резервов, а заодно попытаться устранить угрозу как слева, так и справа. Ситуация здорово напоминала историю, показанную во многих русских сказках про камень-указатель. Куда ни ткнись – везде сплошные шишки. Чем ближе подходил срок окончания отпуска, тем чаще я становился задумчивым, и стремился к одиночеству, бродя по местному парку из вечнозеленых пиний, ливанских и турецких кедров, посаженных здесь кем-то и превращенных в отличную рощу. Три недели закончились, М-2 сделал круг над полуостровом и пошел на посадку со снижением. Мы забросили свои вещи в машину и через полчаса были в небольшом здании местного аэропорта. Улыбчивая француженка приняла дипломатические паспорта:

- Merci beaucoup. Profitez de votre vol.[1]

Дурацкий вопрос командира экипажа:

- Как отдохнули, Святослав Сергеевич?

- Отдыхать – не работать, нормально! Спасибо. Полетели.

- Ждем Леонтьева, его просили забрать диппочту. Сейчас будет.

Во второй салон село еще два человека из курьерского отдела, и самолет начал раскручивать двигатели.

 

Еще в воздухе стало известно, что по прилету требуется доложить Сталину о результатах переговоров. Сижу, составляю отчет, теперь, вместо конструирования самолетов, я просто обречен создавать такие записки. А оно мне надо? Меня вполне устраивала та должность, которую я занимал, она давала мне возможность заниматься любимым делом, и не требовала от меня постоянных отчетов о том, что сделано, а что собираюсь сделать. «Вождь» назвал это анархизмом, и чуть было не разжаловал меня неизвестно до какого уровня. В принципе, мавр сделал свое дело, мавр может уйти. Но списывать меня совсем со счетов для него не выгодно, хотя я и плохо представляю себя на «его» месте. Везде и всюду, где бы я не начинал что-либо делать в этом мире, я начинал с того, что собирал «команду», причем ставка делалась на профессионалов. Сомнительные фигуры я просто убирал с «доски». В результате, естественно, накопил солидное количество людей, которые, вежливо говоря, меня недолюбливали. Кого-то я «зажимал», кого-то «не понимал», а с кем-то и разговаривать не собирался. Но я, сам, от этих людей не зависел. И они от меня тоже. Их, как бы, и не существовало. На должности, которую предлагают, таких людей не будет. Что меня и отпугивает от нее.

Наконец, полет окончен, нас довезли до дома, и я с удовольствием, сел в свой «ЗиС». Даже соскучился по его салону и звуку его двигателя. Тронулись в Москву, я за рулем.

Приемная Сталина, зеленый абажур на столике у Поскребышева. В этой комнате нет окон, и он всегда горит. Александр Николаевич улыбается, говорит, что завидует моему загару. Снял трубку, доложил о моем приходе и показал рукой на дверь, одновременно сделав пометку о времени напротив моей фамилии. Все, как обычно, кроме возвращения из отпуска.

А вот дальнейший разговор был не самым простым и не самым приятным. Выслушав доклад о проведенных переговорах с французами и местным СВА, по которому у «самого» вопросов не возникло, меня начали «вводить в курс дела». По замыслу Сталина в течение весны 44-го года, к концу марта, будет подготовлен и проведен XIX съезд партии, на котором он подаст в отставку с поста Председателя Совета Народных Комиссаров СССР. Главной причиной для этого он назвал окончание войны и отсутствие надобности в Государственном Комитете Обороны. Страна должна перейти к мирному этапу построения социализма.

- В настоящее время созданы все предпосылки к тому, чтобы объявить народу, что введенные перед войной ужесточения по трудовому законодательству, карточки на важнейшие продовольственные и промышленные товары, повышение цен на них канули в лету. Мы – страна-победитель, и победитель – это весь советский народ. Восстановление разрушенного войной хозяйства закончено, и страна возвращается к мирному труду на благо этого народа. Проведенная в кратчайшие сроки индустриализация социалистического хозяйства показала всему миру, чего может добиться освобожденный рабочий класс.

В общем, меня сделали первым слушателем его речи на будущем съезде. А я-то здесь причем? Я – не член партии, и пока не рвусь занимать место в президиуме съезда. Но как его остановить, я не знал. Может обидеться. Я приподнял вверх указательный палец и некоторое время держал его в таком положении. Сталин остановился, недовольно посмотрел на меня, и сказал:

- Слушаю.

- У меня вопрос: кто просчитал обратный эффект от реэвакуации заводов и фабрик? Что произойдет при остановке заводов-спутников? Я двумя руками за отмену карточек и наполнение заработной платы конкретной стоимостью, но против значительных ослаблений в трудовом законодательстве. Это должно произойти не ранее нескольких лет. Срок в полтора – два года, которые проработали спутники, совершенно недостаточен для создания запаса рабочих рук на заводах-спутниках. Реэвакуации должны подлежать заводы, которые мы создали в «переполненных» городах, типа Молотова и Куйбышева. В остальных местах было бы проще объявить о том, что реэвакуация начнется тогда, и только тогда, когда вы на местах подготовите себе квалифицированную замену. И еще один нюанс: он касается людей, связанных в непроизводственной сфере: работников торговли, культуры, образования и тому подобное. Они не должны быть в первых рядах реэвакуации. Иначе возникнет коллапс городов-спутников.

- Вопрос вы поднимаете верный и планом на IV-ю пятилетку он предусмотрен.

- Извините, товарищ Сталин, но я этого не услышал в тех словах, которые прозвучали. Именно поэтому и возник этот вопрос.

Сталин сделал пометку у себя в блокноте.

- То есть, вы, товарищ Никифоров, не считаете это невозможным.

- Нет, не считаю, но требуется предельная четкость и ясность в формулировках. Иначе люди будут считать себя обманутыми. И, мне кажется, что увязывать объявление со съездом тоже не стоит. Гораздо важнее показать, что социалистическое государство заботится о собственном народе, а если на съезде это прозвучит так, как вы сказали, а на деле это будет происходить совершенно не так, то виноватым окажется правительство. Это, кстати, еще одна причина, почему я до сих пор не дал вам ответа на предложение стать Премьер-министром или его Председателем. Реформы не закончены. Они только разворачиваются, и менять руководство в это время на фигуру, не имеющую такого веса и опыта, как вы, мне кажется преждевременным. Собственно, меня вполне устраивает то положение, которое я сейчас занимаю.

- Вообще-то, вы разворачиваете разговор совершенно в другое русло. Что требуется: вы возьмете на себя экономический блок проблем, включая оборонный, и развяжете мне руки, дадите заниматься партийными делами.

- Я не против, но, партия – это небольшая прослойка общества, что-то около 4 миллионов человек. А нас около 200 миллионов только на «старой» территории. Это – два процента населения страны. А кто будет заниматься остальными? «Любови Орловы» и «Утесовы»? «Тюх-тюх-тюх-тюх! Разгорелся наш утюх!». Они спят и видят себя в роли «звезд», причем «голливудских», с кучей миллионов, обслугой и «вечным праздником души». «Джаз родился в Одессе!». Кто этим будет заниматься? Теневым бизнесом? Воспитанием молодежи? Я ведь их хорошо помню, с их концертами на стадионах, минуя «Союзконцерт». Как меня с самого раннего детства вытаскивали на сцену местного театра и просили рассказать стишок или сыграть Фамусова в шесть лет. «Мы приобщаем ребенка к культуре!» Потом появятся темные личности, торгующие «шмотками» из-под полы. «Гляди, «фирмá», вот «лейбл», настоящий!». Все это будет! А потом возникнет слово: «совок». Мы, дескать, «крутые, и в фирмé», а твой папа – инженер, и ты – «совок».

- Так и говорили?

- Да, именно так. Заплата рядового инженера была 120 новых рублей, а «фарцовщик» в день «делал» четвертной, полтинник или сотню. Приятель у меня работал всего два – четыре дня в году, тюльпаны выращивал к 8-му марта, и букеты составлял на 1-е сентября. На год безбедной жизни хватало. Весь этот год он делал вид, что работает в научно-исследовательском институте.

- Ну, это больше экономическая проблема, чем проблема воспитания.

- Они плотно взаимосвязаны, товарищ Сталин.

- Что вы хотите?

- В первую очередь, чтобы главой Правительства оставались вы, хотя бы на ближайшие несколько лет, пока идет формирование взаимоотношений с нашими европейскими соседями и продолжается перевооружение нашей армии. Мы распространили свое влияние на все страны Европы, за исключением Швеции, Швейцарии, Испании и Португалии. В этой части Европы проживает порядка 250-280 миллионов человек. Три большие страны: Франция, Германия и Италия, затем Польша, остальные поменьше, но тоже густонаселенные. Наши взаимоотношения будут сложными. Даже очень сложными. Отдельно стоит Великобритания, где наше влияние пока минимально. А США, как только выкрутятся из кризиса, начнут вновь вмешиваться в европейские дела. А я за это время хотя бы к людям присмотрюсь и подберу тех, кто будет реально тянуть определенные блоки проблем. Я мало кого знаю, вне Академии наук, НКАП, армии и флота. Честно говорю, что не приглядывался и не планировал такого изменения положения. Такой задачи не стояло. Считал, что нахожусь на «своем» месте и оказываю достаточную поддержку вам, как руководителю государства.

Препирались мы достаточно долго, но вроде как утрясли имевшиеся у меня вопросы, и разъехались ненадолго. Увы! Старый домик командующего ВВС придется оставить, впрочем, ценных указаний по этому поводу не было, поэтому есть шанс, что он останется за нами, но уже в качестве загородной «госдачи». Мне он нравился, да и Катерине на работу ходить удобнее. Но, посмотрим. У «кремлевских жен» не принято работать. Только если в Кремле. Честно говоря, новое назначение мне совсем не нравится, впрочем, и Сталин это отметил. Он понимает, что я сажусь совсем не в свою лодку.

 

К 12.30 я вернулся в Кремль, теперь у меня кабинет на том же этаже, что и у Сталина. Насколько я помню, этот кабинет когда-то занимал Берия, в 1950-1953 годах РеИ. И чем он кончил – я отчетливо помню. А ведь тоже зря штаны не просиживал, ковал ракетно-ядерный щит Родины. Но, расстреляли. Теперь и мне выписали тот самый ордер, что и ему. Я ведь, тоже, приложил руку к этому щиту. Трое секретарей, которые обеспечат круглосуточное дежурство на телефонах. Из окна видна Константино-Еленинская башня, это следующая за Спасской к Москва-реке. Кабинет выходит окнами на Гранатовитую палату и Соборную площадь Кремля, не на Москву-реку, как у Сталина. Другое крыло Большого дворца. На табличке двери надпись, что здесь сидит Первый заместитель Председателя Совмина. Остальные должности не упоминались, хотя их много осталось, я их не сдавал. Пока что занимаюсь теми же делами, что и до отпуска, только на новом месте. Довольно много посетителей, ибо жизнь на месте не стоит, всегда что-то успевает произойти, пока начальство отдыхает. Смена кабинета не слишком повлияла на процессы, заложенные еще у старом «домике командующего ВВС СССР». Те же люди, те же доклады о произошедшем за эти три недели. В общем и целом, практически ничего не изменилось, только устал принимать поздравления. С чем? Это не моя прихоть, и не моя задумка! «Вождь» или «товарищ Сталин» так решил, а я выполнил его указание. Все шло нормально до того, пока голос секретаря по телефону не доложил о незапланированном посетителе:

- Товарищ Никифоров, к Вам зампред КПК товарищ Землячка, зампред Совнаркома.

- По какому вопросу?

Судя по всему, секретарь закрыл рукой микрофон и пытался выяснить у посетительницы цель ее визита. Дверь в кабинет распахнулась, и появилась разъяренная дама в пенсне. Серое платье, серые, из-за проседи, волосы, собранные в тугой узел на голове, серое пенсне с серой цепочкой вокруг шеи. Злющие-презлющие глаза этакой мегеры.

- По какому такому праву у зампред Совнаркома спрашивают цель его визита? Совсем с головой не дружит новый первый заместитель? Обуржуазился? Решил в «начальника» поиграть? Я тебе быстро устрою «красивую жизнь»! Давно на КПК не был?

- Я, вообще-то, вас не приглашал, и цель вашего визита мне не понятна. Секретарь у вас спросил только это. Или что-нибудь еще?

- Кто ты такой, черт возьми? И что ты делаешь в этом кабинете?

- Сижу. Посадили и сижу. Принимаю посетителей.

- Тебя не утверждали на ЦК, и я буду против твоего назначения. Тебе не место в этом кабинете!

- Совершенно с вами согласен! Но у меня не было возможности отказаться от назначения.

- То есть? – заинтересовано спросила товарищ Землячка.

- Извините! Не знаю вашего имени-отчества.

Она чуть не поперхнулась! Её, личную связную товарища Ленина, не знали! А я, действительно, не знал! Вот, как бы так!

- Розалия Самойловна Землячка. Очень странно, что вы меня не знаете! Чем вы занимались до и во время революции? За кого воевали в Гражданскую?

- Меня зовут Святослав Сергеевич Никифоров. Основная должность до сегодняшнего дня: начальник НИИ ВВС СССР. В Гражданской войне участия не принимал, беспартийный. По специальности – инженер-авиаконструктор.

- Что-то я не припомню такого конструктора. – она решительно сняла трубку внутреннего телефона и набрала прямой номер Сталина.

- Коба, Самойлова. Я тут знакомлюсь с одним персонажем… Да-да. Я не поняла: каким образом он тут оказался? Почему без решения ЦэКа? Что он тут делает?... Хорошо. Сейчас зайдем. Учти, я буду против! – она повесила трубку и показала рукой на дверь. – Прошу! Сейчас разберемся: кто есть кто, и кто может занимать эти кабинеты.

Крута бабка, как несваренное яйцо! Я едва сдерживался, чтобы не рассмеяться, но удерживался от подобной реакции, потому, что мы с ней примерно в одной должности, только она работает в Совнаркоме уже много лет, а я только появился. Она – член ЦК ВКП(б). Один из старейших членов партии, насколько я помню – делегат II съезда РСДРП, еще объединенной. Мне было гораздо интереснее то, как поведет себя Сталин. Я, в принципе, догадывался, что это назначение будет многим против шерсти, о чем и предупреждал во вчерашнем разговоре. Но он принял такое решение.

Пропустив даму вперед, я пошел следом за ней к кабинету Сталина, попросив присутствующих в приемной немного подождать.

- Вы зря надеетесь, что вам удастся сюда вернуться. – практически мгновенно отреагировала мегера. Я миролюбиво промолчал. Во-первых, моя новая должность меня несколько самого не устраивала, во-вторых, чем быстрее будут расставлены все точки над «i», тем лучше. У меня, вообще-то, планов громадье, от которых меня просто оторвали. Бабулька оказалась с характером, и очень жестко взялась за дело, обвинив Сталина в самоуправстве, отсутствии коллегиальности и, не много не мало, в вождизме и нарушении решений XVIII съезда партии. Говорила злыми отрывистыми фразами, аргументированно, видимо давно накопилось.

- У вас все, товарищ Землячка? – тихо спросил ее Сталин, когда она, наконец, остановилась. – Я рад, что вы, наконец, познакомились с моим Первым заместителем. Он пришел сюда, в Кремль, не случайно, и до этого исполнял эти обязанности в роли моего первого заместителя в ГКО.

- Государственный комитет обороны – это одно, а Совнарком – это совершенно другое дело. Речь идет о принципах построения нашего государства.

Сталин открыл ящик стола, вытащил оттуда связку ключей, подошел к шкафу и открыл его. Дверь книжного шкафа была «подделкой», внутри стоял несгораемый шкаф, откуда Сталин вытащил папку, достал и разложил фотографии.

- Вы знаете, что это такое, товарищ Землячка?

- Камень какой-то.

- А Вы, товарищ Никифоров?

- Это отенит. Хороший кристалл, музейный экземпляр.

- Что такое «отенит»? – переспросила Землячка.

- Фосфат двуокиси урана. – ответил я ей. – Это – уранит, из Шинколобве. А это – уранофан, из Германии, тоже ручной сборки. А это – тюямунит, из Киргизии.

- А что это, товарищ Землячка? – Сталин подал ей фотографию, на которой была наша стандартная авиабомба «С» 261-й серии.

- Насколько я понимаю, это бомба.

- Да-да, именно бомба, только начинка у нее сделана из тех самых «камней», как вы сказали. А вы 25 ноября слушали сообщение о том, что Советский Союз запустил в космос первый в мире искусственный спутник Земли?

- Слышала, конечно, а почему 25-го, а не 7-го?

- И действительно! Чем можете объяснить, товарищ Никифоров?

- Так мы ее собрали 21-го, а погоды не было, вы же знаете, товарищ Сталин.

- Ну, я-то знаю, поэтому и не спрашиваю, а вот товарищ Землячка считает, что запуск надо было делать именно 7-го ноября.

- Да, вообще-то, это выходной день и праздник, и за работу в праздники требуется платить, как за сверхурочные.

- Слушайте, что вы мне голову морочите? Он-то к этому какое отношение имеет?

- Да самое прямое. Он в ГКО отвечал за подготовку к войне авиации. И с Германией, и с Японией.

- Даже так?

- Именно так. Так что кабинет он занял не случайно, а по заслугам. Он курировал Авиапром, Спецкомитет, комитеты два, три, четыре и пять. То, что об этом знало всего несколько человек, такова специфика ведения боевых действий в современной войне.

- Он мне так и не ответил: где был и чем занимался в Гражданскую.

- Не было его здесь, все ответы в его личном деле.

- Я его получить не смогла.

- Работал по линии ВЧК, поэтому еще долго его настоящую биографию мы знать не будем. Вернулся перед самой войной, и сразу получил две госпремии за создание самолетов И-16Н и НМ.

- Это же самолет Поликарпова!

- Да, он их не заново сделал, а модернизировал, что позволило массово их использовать в начале войны, без переучивания и с большим успехом. Это – деньги, Розочка, громадные деньги.

- Не называй меня так, Коба.

- Я это к тому, товарищ Землячка, что тебе поручается, чтобы назначение прошло на ЦэКа без сучка и задоринки. Хозяйственник он цепкий, рачительный. Государственные деньги считать умеет, и попусту их тратить не собирается. Как и прежде, в первую очередь, будет курировать оборонный блок, хотя предложений по совершенствованию всего комплекса народного хозяйства у него достаточно много. Так что работать придется всем. Вместе и дружно, по-другому не получится. Ситуация в мире достаточно опасная, мы слишком быстро набрали силу, чем немало «озаботили» слишком многих. Нам этого никто прощать не собирается. Да и «головокружения от успехов» никто не отменял. Такой шлейф шапкозакидательства, что хоть всех святых выноси. А против нас – две крупнейших экономики мира. И пока они не будут разгромлены до основания, мы, коммунисты, останавливаться не имеем права.

- Он – не коммунист.

- Он – советский, а членство в партии – это не «бесплатный билет в красивую жизнь». Всё! Других дел полно, а не разбирать склоку между заместителями. Работайте!

 

Так вот нас и познакомили. Она, конечно, даже тон не сменила. Не попрощалась, а «отчалила» на второй этаж, гордо подняв некогда очень красивую голову. Не знаю почему, но ее и Надежду Крупскую постоянно во всех книгах демонстрируют старушками в убогих платьишках, подслеповатых и совершенно некрасивых. В молодости они были очень даже «ничего», заглядеться можно было. Дочь богатого купца из Киева, с 17 лет начала свою революционную деятельность. С 1903 – член ЦК РСДРП. Ее, правда, несколько раз исключали из него, в основном тогда, когда позиции Ленина в нем ослаблялись. Но вновь и вновь она возвращалась на «свое место» в этой группе людей. С 1918 года находилась на политической работе в РККА. В 1921-м стала первой женщиной, награжденной орденом Боевого Красного Знамени, высшей на тот момент военной наградой РСФСР. В 1931-м получила орден Ленина за работу в НКПС. Кто не помнит, в эти годы шло активное восстановление железных дорог России. Руководили которым самые выдающиеся люди: наркомами НКПС были Феликс Дзержинский и Ян Рудзутак. Роль железных дорог и железнодорожников в Великой Отечественной войне переоценить невозможно.

Хорошо, что Землячка – прямая, как столб или стрела, гораздо хуже те, кто замаскируется под «своего» и начнет строчить доносы. Моего непосредственного куратора: генерал-майора ГБ Копытцева, оставили на НИИ ВВС. Здесь в Кремле всем заведует генерал-лейтенант ГБ Власик, с которым у меня вроде и неплохие отношения, но не настолько близкие, как с Алексеем. Впрочем, уже ничего не изменить. Как есть – так есть. Моду и музыку здесь заказывают совсем другие люди. Не я.

Кстати, кто уж действительно воспрянул и откровенно радовался этим переменам, были те люди, с которыми мы работали всё это время. Попасть в кабинет в другом крыле было и сложнее, и занимало больше времени. Требовалось много времени тратить на подготовку всякого рода бумажек. Я, как ныне действующий бюрократ, все бумаги отменить не мог, и тоже их требовал, но объем, все-таки, значительно сократился, ибо мне не требовались объяснения для чего это делается, и что в конечном итоге принесет, поэтому дела в «оборонке» пошли значительно веселее. Во всяком случае, до съезда.

С которым творилось черт знает что! Я же никогда не принимал участия в их подготовке. Основные приготовления вел не я, но и на меня тоже повесили выступление на нем, причем я должен был заранее согласовать цифры с Госпланом СССР. Его возглавлял тоже первый заместитель Председателя Совета Народных Комиссаров СССР Николай Иванович Вознесенский. Он на 10-12 лет меня младше, и совершенно спокойно отнесся к тому, что в Совете Министров СССР двух «первых» не будет. Так как мы довольно часто контактировали в ходе работы по различным проектам, то лично его эта смена позиций нисколько не удивила. Экономист он был сильный, и имел не менее сильного заместителя: Максима Сабурова. Их я наметил в «свою» команду. Но до этого еще: «как до Луны». Основная проблема была в том, что свое место под солнцем никто из «авторитетных администраторов» оставлять не желал. А руководил этим вопросом ЦК партии.

Визит Землячки – это были только цветочки, уже через неделю стало ясно, что готовится мощная атака на меня, а заодно на Сталина. Причем, с нескольких сторон. Сигналы посыпались с разных мест, трясли людей, с которыми я работал до этого. Требовался компромат, грязное белье. А его, как назло, не было. Анкету в сороковом потребовал доработать комиссар Федотов. Её подчистили основательно. Даже новый диплом выдали, подобрав реального однофамильца. Так что я был чист, как стеклышко, так как ничем, кроме работы на оборонку, не занимался. Дело серьезно осложнялось тем обстоятельством, что бучу подняло ЦК и ГПУ. Так как у меня «сохранилось» звание генерал-полковника авиации, то формально я находился на службе в Советской Армии, но переаттестацию не проходил. Звание я получил осенью сорок первого, а возню с переаттестациями и погонами начали только в этом году, а мне было совершенно не до этого. Несмотря на то обстоятельство, что я по должности несколько выше, чем начальник Главного Политического Управления, маршал Советского Союза Мехлис сделал попытку вызвать меня к себе. Я, естественно, это просто проигнорировал, тем более, что вызывал он меня через своего секретаря. Последовал звонок, довольно вежливый, но требовательный: прибыть для переаттестации. Пришлось снять трубку телефона и звонить «самому», с просьбой принять по личному вопросу. Дело было еще и в том, что в «ближний круг» я не входил. Один раз был на дне рождения у Сталина на ближней даче, и несколько раз с докладами по делам во внеурочное время. Так что, никто не мог сказать, что я «любимчик» или «ближайший». Один из многих, кто имел доступ. Так как делами я занимался весьма серьезными, то наши контакты были вполне естественны. А о том, что между нами есть еще кое-какие договоренности, практически никто не знал.

Сталин меня принял, и вопрос был снят, он подписал мою «аттестацию», хотел и звание повысить, но я сказал, что не стоит дразнить гусей. Дело было в том, что резко активизировались «троцкисты», ведь разгром Германии четко прошел по «их» схеме, которую они трактовали, как «рабочий класс Германии, проявив классовую солидарность, поднялся на борьбу и снес клику Гитлера». Хотя генералы Люфтваффе просто прикрывали собственную задницу: они проморгали налет на Берлин и их ждал трибунал по этому поводу. Но, подвести идейную базу гораздо проще, чем победить Германию. Тут еще один момент выкристаллизовался: сам Сталин, получив информацию о том, что с ним произошло, использовал меня, как живца, чтобы определить круг людей, с которыми придется сразиться в ближайшее время. Я не исключал возможности прослушки со стороны структур Власика. Сталин пока никого из ближнего круга не тронул. Тот же Берия и Хрущев сейчас на Украине порядок наводят, и я не исключаю того, что это они сами себе заготавливают гвоздики для последнего дома. Рвения у них хватает, а хватит ли мозгов понять, что это – ловушка, не знаю. Сомневаюсь, во всяком случае.

Мехлис приехал сам, через два дня, имеет практически те же вопросы, что и Землячка: кто я такой, что занял это место?

- Ну, мы с вами встречались один раз в Ставке, когда решался вопрос поддержать или нет Удета. 25 июня, когда сюда мои летчики привезли доктора Зюдова.

- Странно, я этого не помню.

- Я вместе с Филиным сидел, и возражал против перевода в Белоруссию Особой АвиаГруппы. Предложил вначале нанести удар по Варшавскому узлу, подготовленный мной до этого. Как и удар по Берлину.

- Что-то такое припоминаю. Были два летчика.

- Тогда вы должны быть в курсе того, что никакой пролетариат на борьбу с Гитлером не поднимался. Немцы слепо следовали за ним, особо не прислушиваясь к тому, о чем трубила наша армейская пропаганда. Они шли сюда за нашим черноземом и рабами. А в Вашем вчерашнем выступлении по радио на совещании политработников армии, вы приписывает эту победу верному учению Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина, и пролетарской солидарности трудящихся. Вот я и думаю: вы – слепец или враг?

- Кто вы такой, чтобы задавать эти вопросы?

- По должности? Первый заместитель председателя Совнаркома, и есть у меня вот такая «звездочка». – я открыл ящик стола, внутри которого лежал орден «Победы» за номером 1. – Еще один такой орден, за номером «два», имеет академик Русаков. Больше кавалеров этого ордена нет. И мне не понятно, почему начальник ГПУ Советской Армии переиначивает слова товарища Сталина, сказанные им на встрече в Кремле, посвященной победе во Второй Мировой войне, о том, что «успешность наших действий в этой войне обеспечила наша наука, сумевшая внедрить новые революционные открытия в производство. Предоставившая нам оружие победы в кратчайшие исторические сроки. Это и дало возможность отразить нападение на нас, как со стороны Германии, так и со стороны американского империализма». Именно поэтому ордена Победы присвоены двум представителям советской науки. И никому из военных или политработников. Вы меня понимаете? Как Первый заместитель товарища Сталина вынужден объявить Вам замечание, и впредь прошу придерживаться линии партии, а не пороть отсебятину про «пролетарскую солидарность». Не надо выдавать желаемое за действительное. Этим вы наносите громадный вред нашему обществу и переписываете историю этой войны. Тираж с вашим выступлением изъять, внести корректуру, на подпись мне или товарищу Сталину. Действуйте!

 

Давление нарастало по мере приближения съезда партии. К делу подключился и IV Интернационал, для него было очень важно свалить Сталина и меня, поэтому они дали отмашку на сближение позиций и показали «морковку» или конфетку нашим «ослам». Дескать, роль КПГ и их собственная в перевороте в Германии гораздо выше, чем ее пытаются показать Сталин и Никифоров, Удет – наш агент, которого мы внедрили в НСДАП, и это он дал команду беспрепятственно пропустить самолеты АГОН до Берлина, хотя сам Удет в это время находился на Восточном фронте и никаких решений по этому поводу не принимал. Он вернулся в Берлин после удара по правительственному кварталу. Тем не менее, пришлось лететь в Берлин, и лично приглашать бывшего исполняющего обязанности канцлера Германии на съезд в Москву. С Тельманом он пока не дружит, армии и авиации у Германии нет, пост рейхсканцлера аннулирован, вся власть в Германии и на бывших оккупированных ей территориях принадлежит СВА (Советской Военной Администрации). Помогал нам во время советско-японской войны, сейчас отошел от дел, занимается формированием социалистической партии Германии. В ближайших планах у него выборы в Рейхстаг. Человек он – сложный, генерал Серов, из НКГБ, провел с ним неудачные переговоры, на которых он ехать в Москву отказался. Дескать, это меня не волнует, в мои ближайшие планы не входит, мне это не интересно. Меня интересует только Германия и ее судьба.

Мы встретились с ним на аэродроме Гросс Делльн в полковом казино. Сам Удет жил в имении Геринга, расположенном неподалеку. Бывший владелец находился в СССР под арестом. Я прилетел сам на двухместном «долгоносике» с турбовинтовым климовским движком. Он у меня давно, и я с ним не расстаюсь, особенно когда требуется срочно куда-нибудь попасть. Чуть больше двух часов назад я еще был в Москве. На аэродроме хозяйничают наши, но генерал Удет прибыл в форме Люфтваффе. С ним еще один гауптман, с тремя «птичками» на петлицах.

- Генерал-полковник Никифоров.

- Генерал-полковник Удет. Прошу! – он махнул рукой в сторону небольшого двухэтажного строения справа от СКП. – К себе не приглашаю, там все прослушивается неизвестно кем, раньше это было гестапо, а кто сейчас этим занимается – я не в курсе. Это – полковое казино, там можно поговорить. Мне сказали, что прилетит первый зам Сталина.

Я раскрыл свои документы. Удет ухмыльнулся и подал руку.

- Эрнст. Я думал, что придется куда-нибудь лететь, чтобы с ним поговорить.

- Святослав. Лететь, наверное, придется, если обо всем договоримся.

- Зачем я вам понадобился? НСДАП, как политическая сила, низложена. Это пока не принесло свободы немецкому народу, но небольшие шаги в этом направлении все же предпринимаются.

- У нас возникла дискуссия по поводу того: как и кто выиграл эту войну. Причем не на уровне Верховного Главнокомандования, а расхождения именно в политической оценке поражения Германии и Японии. Вопрос будет рассматриваться на XIX съезде ВКП(б) в конце марта текущего года.

- А какой мне смысл принимать в этом участие?

- Вы пошли на переговоры с нашим командованием, и вы отдали приказ о капитуляции. Вы единственный наш «свидетель» с этой стороны конфликта. Все остальные находились ниже вас в этой, теперь уже, истории. И делегатам съезда будет интересно узнать: почему вы приняли это решение. Нас упорно хотят столкнуть влево на путь мировой революции. Некоторые отчаянные головы продолжают считать ее возможной, тем более, что мы сейчас обладаем абсолютным превосходством в сухопутных вооружениях. А нам новая война не нужна, тем более, что основной противник пока тихо сидит за океаном и судорожно пытается хоть что-нибудь сделать, чтобы мы совершили эту ошибку. Задействовал даже ваших коллег по IV-му Интернационалу.

- Я из него вышел, когда они начали давить на то, чтобы я капитулировал и перед Британией. Вы воевали в эту войну?

- Я больше конструктор, чем летчик, но именно я готовил удары по 8-му авиакорпусу в Греции, по Берлину и Варшаве. Как с точки зрения подготовки техники и вооружения, так и по подготовке личного состава. Сам боевых вылетов не имею.

- Это и есть ваш «тропфен»?

- Не совсем, это истребитель сопровождения, с дальностью 2800 километров, точнее, его учебно-боевой вариант. Они не принимали участия в войне против Германии, использовались чуть позже против Японии. То, что вы называете «тропфен», имело другой двигатель: М-62ИР или М-63, наддутые по оборотам до 1560 и 1800 сил.

- Вот, можете передать вашим делегатам, что это был серьезнейший прокол нашей разведки. По нашим данным у вас не должен был появиться истребитель, равный нашему «фридриху», еще три – четыре года. При самом благополучном для вас раскладе. Разведка была уверена, что самолет И-180 в серию не пойдет, вместо него будет выпускаться «Як-1», уступающий по всем параметрам нашим «Мессершмиттам». Вы применили «стовосьмидесятые» в Греции, но адмирал Канарис убедил Гитлера, что 7-го ноября 1940 года был подписан документ о снятии его с производства и с вооружения. И показывал этот документ. В воинских частях на границе этот самолет не появился, там по-прежнему стояли И-16 и И-153. Несколько полков перешли на новые «МиГ-3». Но самолет еще не был освоен вашими летчиками, поэтому его в расчет можно было не принимать.

- Видите-ли, генерал, если это скажу я – мне не поверят.

- Почему?

- Потому, что я получил две Сталинские премии за создание самолетов И-16Н и И-16НМ.

- Это же самолеты Поликарпова.

- Да, я только модернизировал их винтомоторную группу.

- И провели две бомбежки, которые решили исход войны… Хорошо, я согласен выступить на вашем съезде. Но, мне требуется встреча с самим Сталиным. Мне кажется, что вы в Германии совершаете большую ошибку, усиленно продвигая вперед только партию Тельмана. Но об этом я хотел бы поговорить лично с ним.

- Я задам ему этот вопрос, сейчас я ответить за него не могу, генерал.

- Я понимаю. Это не будет связано с выступлением на вашем съезде, но я не хотел бы упускать возможность привлечь гораздо большее количество людей для строительства новой Германии.

- Я пришлю за вами самолет. До свидания!

- До встречи! Теперь я, по меньшей мере, знаю: кто это сделал. Рад был познакомиться.

Мы пожали друг другу руки и прошли к самолету. Одним «союзником» стало больше. Мой охранник доложил, что самолет заправлен и получен позывной на обратный рейс. Я запустился от аэродромной сети, помахал рукой последнему руководителю третьего рейха, и вырулил на старт. В Москве казалось, что его будет не уговорить прилететь в Москву. Так, по крайней мере, докладывал Серов. Еще до начала рабочего дня в Кремле был на месте и секретариат успел подготовить докладную записку Сталину. Но вызвал он меня по этому вопросу гораздо позже. Заодно сделал втык за использование «капельки» для перелета. Пришлось напоминать ему, что он лично разрешил мне летать еще в сороковом. Сдал ему черновик своего выступления. Его вернули через день с кучей исправлений и пометок. К концу марта я уже вошел в курс дела почти полностью, даже умудрился выделить два часа времени на работу чисто по проблемам НИИ. Я встаю раньше на три часа, чем «он». Здоровье пока позволяет, а ответственность за работу НИИ ВВС с меня никто не снимал. Там я этим занимался круглые сутки, здесь могу выделить только два часа и воскресенье.

 

Но, чем ближе подходил срок начала съезда, тем отчетливее я понимал шаткость наших позиций. Сходу преодолеть инерцию партноменклатуры, скорее всего, не удастся. Для этого нужны совершенно другие действия. Мы пока могли только защищаться. Атаковать было нечем. Система не предусматривала революционных скачков. Делегатами становились практически одни и те же люди, занимавшие кресла в «комах» различного уровня. Плюс мне была непонятна отсрочка проведения пленума ЦК, о котором ранее говорил сам Сталин. Но, я, в целом, мало интересовался партийными делами, для меня бесконечно далекими. Своих забот хватало выше головы, одна работа с Госпланом чего стоила. Кстати, отмена карточек произошла в ночь на 1-е января 1944 года, так что к моей рекомендации прислушались. Не знаю, как в других местах, времени проехаться по городам и весям не было, а в Москве продуктов хватало, и очередей за ними особо не было, только вечером, когда все возвращались с работы и забегали что-нибудь купить в ближайшие магазины. Гораздо более остро стоял вопрос об общественном транспорте. Трамваев и троллейбусов явно не хватало. Автобусы практически не выпускались. По Москве бегали длинномордые ЗиСы с единственной дверью, втиснуться в которые было весьма проблематично. Для решения проблемы было запланировано строительство трех крупных заводов под Москвой, во Львове и в Кургане, это пока только планы, не утвержденные, к тому же. Но, время не остановить, 24-го марта начальник Управления кадров ЦК и секретарь ЦК Маленков объявил об открытии съезда Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). Он же, а не Сталин, выступил с отчетным докладом о проведенной работе за период между съездами. Почему сам Сталин не выступил, было для меня загадкой. Похоже, что ему не удалось добиться своего. Народ в зале недоумевал. Я сидел в гостевой «ложе» вместе с приглашенными на съезд. Официальное приглашение с правом совещательного голоса у меня было. Последние три недели мы со Сталиным не контактировали. Лишь вчера он коротко спросил: все ли у меня готово и прибыл ли Удет. Я ответил, что к выступлению готов, Удет прилетел вчера, и находится среди немецкой делегации.

- Передайте ему, что ему заказан пропуск на завтра в 01.30. – о чем я, естественно, сообщил адресату.

Маленков закончил доклад и открыл прения. Тут и началось! Дело заключалось в том, что Маленков отчитался о ходе выполнения планов III пятилетки, который был не выполнен по очень многим показателям, кроме тяжелой и оборонной промышленности, где план был перевыполнен чуть ли не втрое по отношению к заданию. Сорок третий год страна вообще жила без принятого и утвержденного плана. Руководил страной Государственный комитет обороны. Маленков входил в него, причем с самого начала и до сегодняшнего дня. Первый же человек, выступивший в прениях, а это был подполковник, бывший бригадный комиссар, Абрасимов из 13-го мехкорпуса, секретарь Брестского обкома, указал на то, что коммунистам на съезде хотелось бы услышать совершенно другого человека, который руководил страной в это тяжелое время. Зал зааплодировал, и вынудил Сталина взять микрофон в руки. То, что произнес Сталин, заставило «взорваться» весь зал. Он заявил о своем уходе со всех постов. Я, честно говоря, такой вариант развития обстановки рассматривал, но отмел его, как маловероятный. Я же помнил, как он до последнего дня верил в то, что Климову удастся скопировать ТВРД. Инерция мышления и у самого Сталина была высокой. Поэтому я готовился уйти в отставку и ожидал серии громких процессов, в ходе которых он сведет счеты со всеми, кто стоит на его пути. К этой мысли нас давно приучила наша пресса, дерьмократическая, имеется в виду. Но ИВС решил сразу свалить всех, потому, что вместо обсуждения доклада, о котором все сразу забыли, делегаты начали требовать объяснений: кто обидел вождя народов? Я присматривался к народу, сидевшему в зале и понемногу до меня стало доходить, что произошло. В зале было много людей возрастом 30-40 лет. Маленков, только что проваливший доклад, вместо того, чтобы волноваться, довольно смотрел на поднявшийся шум. Скорбно выглядели только члены старого ЦК, да часть людей в зале, которым было к 60-ти. Скорее всего, пленум не собирали, так как голосов, чтобы пробить решение не хватало. В общем, делегатов полностью и целиком не устроило короткое выступление «вождя», и его криками: «Сталин, Сталин», выпихнули на трибуну, и зал затих.

- Доклад у меня есть, товарищи. Вот он! Но впервые за много лет мне не удалось утвердить его на Пленуме ЦК, так как выводы, сделанные в нем, не устраивают большинство его членов. Вот так магически повлияла на умы руководящих органов партии наша блестящая победа во Второй Мировой войне. И как ни странно, все они считают, что это произошло потому, что они приложили к этому руку. Римский историк Тацит очень давно написал: «Во всякой войне (...) удачу каждый приписывает себе, а вину за несчастья возлагают на одного». Очень верные слова! Недавно прибегает ко мне один маршал, возмущенный тем, что один из членов ГКО и Ставки ему замечание сделал, что он неверно отразил в своем докладе причины поражения Германии в этой войне. Он приписал эту победу пролетарской солидарности трудящихся. Фронтовики здесь есть? Много вы видели немцев, перешедших на нашу сторону по политическим мотивам? Несколько случаев было, я не спорю. Один случай даже я помню: за 6 часов до нападения Германии, неподалеку от Львова, на нашу сторону перешел немецкий ефрейтор, который предупреждал нас о том, что им зачитали приказ фюрера о начале войны с нами. Но массово на нашу сторону никто не переходил. На участке фронта, членом Военного Совета которого был этот маршал, в течение трех дней отдавали врагу по сорок километров в сутки. Немецкая армия была очень хорошо подготовлена к этой войне. У нас полностью была готова к бою только истребительная авиация в западных округах и несколько полков на новых пикирующих бомбардировщиках СПБ-2, часть которых успела повоевать в Греции. Бомбардировочную и штурмовую авиацию мы отвели от границы за пределы действия вражеской авиации, оставив на довоенных аэродромах макеты самолетов. В первый день войны немцы ударили именно по ним. Бомбить они умели. Все наши макеты были уничтожены. Вот и представьте себе, что бы могло произойти, если бы мы готовились к войне, так, как к ней готовился тот самый маршал.

Зал зашумел, дескать кто такой этот самый маршал. Сталин рукой успокоил зал.

- Да не маршал он уже, не маршал. Разжаловал я его и уволил из рядов Советской Армии. Еще одного такого, мы на второй день войны разжаловали и в Забайкальский округ отправили. Панике поддался. Собрал всех командующих направлениями у меня в кабинете, и начал доказывать нам, что он единственный понимает, что делать, что не нужна нам эшелонированная оборона, требуется поднять всю авиацию и вдохновлять красноармейцев на подвиг. И сейчас постоянно предлагается переоценить наши достижения и подогнать их под учение Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина, а точнее, товарища Троцкого. Дескать, Европа уже полностью наша, осталось Америку к ногтю прижать, и весь мир у нас в кармане. А карман-то не треснет? Да, мы оккупировали все страны, входившие в Антикоминтерновский пакт и объявившие нам войну. Это факт. Как фактом является то обстоятельство, что после проведения денацификации, мы отменим режим оккупации. В этих странах мы, с помощью Коминтерна, готовим свободные и демократические выборы, в результате которых будут созданы условия для передачи власти местным органам самоуправления. Но для этого надо выявить и наказать коллаборантов, служивших Гитлеру и его режиму, и не допустить их возвращения к власти. А разжигать пожар мировой революции мы не собираемся. У нас своих дел полно. Мир стоит перед очередной технологической революцией, что и доказала эта война, победу в которой нам обеспечила советская наука, сумевшая предоставить в наше распоряжение самое современное оружие. С помощью которого и были разгромлены страны Антикоминтерновского пакта. Для того, чтобы все здесь присутствующие не сомневались в такой оценке произошедшего, я хочу предоставить слово недавнему нашему противнику, последнему рейхсканцлеру Германии господину Удету. Тем более, что на западе постоянно муссируется вопрос, что если бы он не «предал» Гитлера, именно так и говорят, то они бы нам всыпали по первое число! Как до этого всыпали полякам, бельгийцам, голландцам, датчанам, норвежцам, французам, англичанам, албанцам и сербам. Устоять смогла только Греция, которой мы активно помогли и авиацией, и противотанковым вооружением, и перебросили туда добровольческую авиационную дивизию и воздушно-десантный корпус.

 

Пока не подошел Удет, Сталин продолжал рассказывать об операции в Греции. Затем уступил место генерал-полковнику, который и сюда приехал в мундире Люфтваффе. Зал слегка зашумел, но секретарь ЦК Маленков постучал карандашом по графину, и восстановил спокойствие в зале.

- Меня просили сказать несколько слов о себе, так сказать, представиться. Я из Франкфурта-на-Майне, сын владельца небольшой фабрики, на которой я работал учеником слесаря. Там же во Франкфурте получил лицензию на управление самолетом, и в 1915-м году добровольно вступил в Рейхсхеер, летчиком, унтер-офицером. Воевал на Западном фронте, войну закончил обер-лейтенантом, сбив за время войны 62 вражеских самолета. Это второй результат, после Манфреда фон Рихтгофена, который в апреле 1918 года был ранен в воздухе, но сумел посадить свой самолет и умер от раны, полученной с земли. Я воевал под его началом. Там же я познакомился с Германом Герингом, которого назначили командовать нами после гибели нашего командира. Я посчитал это несправедливым решением, так как имел гораздо больше заслуг в воздухе, поэтому мы не были друзьями.

После войны я старался восстановить авиационную промышленность в Германии, но Версальский договор не позволял в полном объеме использовать технические возможности Веймарской республики, поэтому я переехал в Америку, где занимался воздушной акробатикой, выступая в воздушном шоу, что-то вроде воздушного цирка. Там я еще раз пересекся с Германом Герингом, который к тому времени уже не летал, и получил от него приглашение вернуться домой и вновь служить под его началом. Окончательное решение я принял не сразу, так как мне лично идеи нацизма и личность Адольфа Гитлера были не симпатичны. В своих политических воззрениях я больше склонялся к позиции сначала Третьего, а затем Четвертого Интернационала. Но, ни в одну из партий я так и не вступил. Финансово поддерживал Интернационал, именно потому, что членство в нем было абсолютно добровольным. Свое согласие переехать в Германию я дал после разговора с товарищем Перо, Львом Троцким, которого сильно беспокоил приход к власти Гитлера, и он хотел иметь там, в Германии, «своего» человека, близкого к верхушке Рейха. В общем, я согласился, а так как я человек увлеченный и плохо свое дело делать просто не умею, то через некоторое время из «Легиона «Кондор»» выросло Люфтваффе, в котором я реализовал то, чего не хватало нам для победы в той войне. При моем активном участии в короткий срок были созданы новые типы самолетов и отработана схема их использования в грядущей войне. Используя эти наработки, обкатав их в Испании, и получив от промышленности новые двигатели и новые смазывающие масла, к августу 1939-го Вермахт и Люфтваффе достигли пика своего развития. И Гитлер начал эту войну. Вначале все складывалось в нашу пользу: Великобритания и Франция дали нам возможность аннексировать Австрию и Чехословакию, за счет которых мы пополнили и обновили вооружение сухопутных войск. После Польской кампании, мы дополнительно разместили производство истребителей на 6-ти крупных заводах и к моменту начала блицкрига, 10 мая 1940 года, имели 850 истребителей в первой линии, в семи гешвадерах, что позволило уничтожить на земле большую часть французской воздушной армии. В боях над континентальной Европой нами было сбито более 450 «харрикейнов». Основной проблемой в боях над Англией был малый радиус действия наших самолетов. Нам все время приходилось выходить из боя по топливу, когда у наших противников под крыльями была своя земля. Тем не менее, несмотря на довольно значительные потери, мы смогли захватить господство в воздухе над «Каналом», но неожиданно последовала команда «стоп». Вторжение не состоялось, хотя у противника уже ощущалась сильная изношенность основного парка истребительной авиации. Но в конце августа нас переключили на подготовку к войне с Россией. Мы проводили перевооружение, вместо BF.109E4 в войска поставлялись BF.109F2, а с весны 41-го – BF.109F4. Наша разведка имела до начала 41-го года полную информацию о том, что происходит на авиазаводах в России. Герингу, мне и Гитлеру показывали подписанное письмо вашего министерства авиапромышленности о снятии с производства истребителя И-180, который, как минимум, не уступал новейшему BF.109F2. Активная авиаразведка выяснила, что он в полках первой линии так и не появился. Там по-прежнему находилось большое количество самолетов «Рата», «Кертисс» и «Нойе кертисс». Причем все аэродромы стояли без артиллерийского прикрытия. В ноябре 40-го года возник большой скандал из-за падения на вашей территории нашего самолета «Люфтганзы», на котором перевозились какие-то новые данные о вашей авиапромышленности. В этот же момент в руках вашей контрразведки оказывается наш резидент. И больше сведений о том, что здесь происходит, к нам не поступало. Полной неожиданностью стало появление «доппель рата», пусть и в небольшом количестве, над Грецией. Там же мы познакомились с еще одной Вашей новинкой: самолетом «Тропфен». И, под занавес, возникли какие-то неопознанные бомбардировщики, которые могли ночью совершать пикирование и не проходить над целью, где их могла подбить зенитная артиллерия. С их помощью был уничтожен подготовленный нами десант в Афины. В итоге, на совещании 10-го июня в Вольфшанце, когда решался вопрос о нападении на СССР, я высказался против этого, но адмирал Канарис и рейхсмаршал Геринг убедили Гитлера, что в передней линии обороны русских, как и раньше, только устаревшие самолеты. Но в нескольких полках появились новые самолеты «МиГ», которые летчики еще не освоили. Самолеты И-180, которые были в Греции, остались там, и больше нигде не появились, соответственно, выпущены небольшой партией и проданы в Грецию. Армия и Люфтваффе полностью развернуты, с Грецией заключено перемирие. Требуется нападать, иначе русский колосс наделает еще больше самолетов, и бороться с ним станет невозможно. В общем, ничего с этим было не поделать, и меня отправили в войска. Я всегда находился там, где шли основные удары. В этом случае это стало генерал-губернаторство, Бяла-Подляска. Лично просмотрел данные аэрофотосъемки: все самолеты выстроились по линеечке. Личный состав гоняют на строевой подготовке, готовятся к параду. Намечалась встреча между Сталиным и Гитлером в Минске. В ночь на 22-е июня пришел сигнал «директива-21». Гитлер отдал приказ наступать. Мы подняли всю авиацию и нанесли удар по всем выявленным аэродромам. Но на отходе нас перехватила ваша истребительная авиация, которая нанесла огромные потери нашим бомбардировщикам. Таких потерь мы никогда не несли. Выяснилось, что ваших истребителей наводят с земли, а на всей границе стоят радиолокационные станции наведения с большой дальностью. Тем не менее, на направлении главных ударов войска прорвали вашу оборону: где на несколько километров, а где и вполне успешно, на глубину 20-40 километров, и вышли на оперативный простор. Мне приказали повторить удары по вновь обнаруженным целям, включая радары. Однако все гешвадеры были перехвачены задолго до подхода к целям, и вновь понесли большие потери. Я сообщил об этом в Берлин, где вечером было собрано совещание у Геринга. Я на него не попал, так как был сбит ночным истребителем в районе города Сельдца, в 50 километрах от Бяла-Подляска и почти в 100 километрах от линии фронта. Ночью, атакой из нижней задней полусферы. По силуэту это был «Тропфен». Я недавно встречался с человеком, который его сделал. Вон он сидит, на балконе. У меня был BF.109F3, персональный, во всем Люфтваффе не было ни одной машины, способной его догнать. А меня сбили, как котенка, одним заходом, впервые в жизни. В Берлин я вернулся утром, там все было переворочено в районе Министерства Авиации, Гестапо и Рейхсканцелярии. Нам говорили, что у вас нет ночной истребительной авиации, что у вас деревянные самолеты. Но меня сбили ночью. По точности ударов в Берлине я понял, что бомбежка велась с пикирования, и тоже ночью. Этого никто в люфтваффе делать не умел. И тогда я принял решение отправить к вам своего связного. Война была проиграна в первый же день. Успехи наземников уже никакой роли не играли. Ваше командование бомбардировочную авиацию в бой еще не вводило, занимались тем, что выбивали остатки наших истребительных гешвадеров, чтобы затем навалиться на наземные войска, оставшиеся без прикрытия. Через два дня эти же бомбардировщики ночью атаковали мосты через Вислу, практически отрезав группу армий «Центр» от складов и фатерлянда. Я договорился с командирами частей Люфтваффе в Берлине и попытался арестовать Гитлера, но он принял яд, который находился у него в зубе. На прямую связь с советским командованием я впервые вышел на второй неделе войны. Остатки Вермахта прекратили сопротивление гораздо позже, это были те генералы, которых не удалось убедить прекратить бессмысленное кровопролитие.

 

[1] Большое спасибо! Приятного полета!